Воззрения Валентина касательно сексуальности были тесно связанны с его воззрениями на материальный мир вообще. Вселенная вовсе не является творением Доброго Бога, а плодом страсти падшего Эона – изначальной ошибкой. Поэтому наш мир далек от совершенства – в нем действуют определенные деструктивные силы. Хаос – является его неотъемлемой составляющей. И речь идет вовсе не о моральном зле, присущем падшему человеку, речь идет о стихиях самой природы, силах саморазрушения присущим материи из которой этот мир состоит. Бушующие в мире стихии – главный признак несовершенства мира, в отличие от мира совершенного – «Плеромы» - идеальной духовной божественной «Полноты». Хотя, нужно признать, что эта Полнота не так уж идеальна, если позволила «пасть» одному из своих Эонов. Не знаю, как Валентин объяснил это несоответствие в своей концепции.

В человеке, который является воистину микрокосмом – отражением мира в котором он существует, также бушуют необузданные стихии, разрушающие его естество. Главной такой стихией – настоящим торнадо, способным не только помутить рассудок или возмутить дух, но и полностью уничтожить человека, является как раз сексуальное влечение.

Впрочем, человеческая порода, согласно Валентину – подразделяется на три вида. О людях «телесных» (материальных, плотских или перстных) и говорить не стоит – этот род по природе своей предназначен исключительно для уничтожения в вечном пламени вместе со всем материальным миром. Люди «душевные» имеют шанс на спасение, если научатся обуздывать свои эмоции и направлять их в правильное русло (таким людям, Валентин, принимая во внимание их природную слабость, разрешал жениться). И наконец, самыми совершенными во всех отношениях были люди «духовные» - люди, которые не просто научились обуздывать страсти – но те, кои этим страстям вообще не были подвержены – только такие люди были способны воспринять сокровенный спасительный Гнозис. Нужно полагать, что именно отсутствие этих самых страстей и было главным отличием «духовных» от всех других, низших пород homo sapiens. Каким образом «духовным» гностикам удавалось сохранять бесстрастие на практике (если они конечно небыли импотентами или евнухами) – неизвестно, но есть мнение, что именно они разработали определенную психосоматическую систему «преобразования» сексуальной энергии в духовную, воспринятую впоследствии христианскими монахами.

Ранее, в своем скромном, хотя и многосерийном исследовании «о монашестве», я пытался найти ту теологическую идею, ради которой мужчины и женщины разных времен решались отказаться от натуральной для человека супружеской жизни, посвящая себя одиночеству. Анализируя евангельские цитаты, вдохновившие св. Антония – патриарха христианского монашества, уйти в пустыню, я пришел к выводу, что вовсе не какое бы то ни было отвращение к сексу или негативное отношение к семейной жизни стали причиной его решения. Евангельское совершенство, к которому стремился Антоний – это не безбрачный образ жизни как таковой, а желание отречься от всего земного по примеру мучеников, также отрекшихся от всего, в готовности в любую минуту отдать жизнь за Христа.

Однако менталитет славных последователей Антония за годы и века их существования мог измениться. Изменился мир – изменились приоритеты их жизни, и среди обломков уже давно поверженного в прах гностицизма, они нашли и присвоили себе очень важный элемент – настоящее «сокровище». Нет, это не духовная «гимнастика» позволяющая подавить эрекцию, впрочем, и она пригодилась. Это - тщеславие, сознание собственного «совершенства», своей воистину «духовной» природы, которая дает право возвышаться над другими людьми. А этим самым «другим людям» – далеким от идеала, оставляет единственную возможность - сознавать свою слабость и греховность.

Первый и главный тезис энкратитов, безоговорочно очерняющий сексуальные отношения в самой их сути, гласит, что таковым отношениям научил первых людей (Адама и Еву) ни кто иной, как змей-искуситель. Хотя нужно признать, что этот змей не рассматривался ими как воплощение сатаны, а просто как представитель животного мира, как собственно и говорит о нем Библия: «змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог» (Быт 3:1). Поэтому и секс – это вовсе не демоническая страсть, а просто низменное удовлетворение «животных» инстинктов. Честно говоря, ума не приложу, каким образом первые люди могли научиться этому именно у змей (я не зоолог и не знаю, как это делают змеи). Лучшими учителями для людей были бы кошки или собаки, а уж кролики могли бы давать мастер-классы. Видимо энкратитов не смущало это обстоятельство, как и заповедь Бога «плодитесь и размножайтесь», данная еще перед грехопадением (Быт 1:28). Или может быть, таковое размножение должно было происходить посредством девственного зачатия? Впрочем, перед грехопадением, когда люди должны были жить вечно, проблема продолжения рода не стояла так остро. Первые люди могли наслаждаться своей вечностью вдвоем, не делясь этим наслаждением со своими потомками. Возможно, однако, что именно секс и стал причиной грехопадения – «запретный плод» это только символ. Змей научил людей животному удовлетворению и люди, поддавшись ему, утратили свою сугубо человеческую «духовную» энергию, позволявшую им жить вечно, при условии сохранения целомудрия. Так или иначе, а после грехопадения секс стал жизненной необходимостью – но опять-таки – исключительно для продолжения рода, но уж никак не для удовольствия.

На этом история не оканчивается. Второй тезис энкратитов непосредственно связан с приходом Христа. Дело в том, что Христос искупил первородный грех и вернул нам утраченный дар вечной жизни. А это значит, что потребность в сексе для продолжения рода отпала. Христиане больше не должны заниматься этим постыдным делом, что бы снова не утратить вновь обретенную вечность. А о передачи жизни грядущим поколениям можно не переживать – даже если Второе Пришествие произойдет не так быстро как хотелось бы, после воскресения мертвых обновленную землю и так уже будет кому населить.

Энкратиты канули в Лету, нужно полагать – умерли своей смертью. Хотя их учения осуждали Отцы Церкви, ни один Вселенский Собор, официально не объявил их науку еретической. А это значит, что те или иные мысли, в той или иной форме могли просочиться в христианскую традицию и быть восприняты теми, кто в духовности своей разделял их убеждения.

Источник инспирации (и информации об учении энкратитов): Peter Brown, The Body and Society. Men, Women and Sexual Renunciation in Early Christianity (Columbia University, 1988).

Некоторую трудность в исследовании литературного наследия Апостола составляет тот факт, что, по мнению большинства современных специалистов в этой области, далеко не все послания, которые христианская традиция приписывает Павлу, действительно принадлежит его перу. Более поздние послания (среди них: к Эфесянам, к Тимофею и к Титу), написанные правдоподобно учениками Апостола – смягчают его оригинальный радикализм. С этим мнением спорить не стану, но не могу до конца согласится с причиной такого «смягчения». В цикле статей «о монашестве», я уже посвящал скромное и, признаю – весьма поверхностное исследование воззрений Павла, как «апостола безбрачия». В нем также прозвучала мысль (именно она выдается за главную причину радикализма в отношении безбрачия), что Павел, как и многие христиане его времени, ожидал близкого Второго Пришествия Христа. И действительно, если уже завтра небо должно упасть на землю – не только создание семьи, но и любая деятельность, кроме заботы о спасении не имеет никакого смысла. По крайней мере, именно эту мысль, как нам кажется, выражают слова: «я вам сказываю, братия: время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие» (1Кор 7:29 – одно из немногих посланий Павла, аутентичность которого не вызывает сомнений). В более же поздних посланиях, видя, что конец света так и не наступает, автор уже не призывает к безбрачию, но к крепким семейным узам, в том числе (или даже, прежде всего) для иерархов Церкви (см.: Эф 5:22-33; 1Тим 3:2,12; Тит 1:6), а также увещевает стариц, чтоб «вразумляли молодых любить мужей» (Тит 2:3-4). Интересная версия, но – не единственная возможная.

Верил ли Павел в столь быстрое Второе Пришествие? Не знаю насколько «поздним» является Второе Послание к Фессалоникийцам, но именно в нем Павел призывает не спешить с такими выводами: «молим вас, братия, о пришествии Господа нашего Иисуса Христа и нашем собрании к Нему, не спешить колебаться умом и смущаться ни от духа, ни от слова, ни от послания, как бы нами посланного, будто уже наступает день Христов» (2Фесс 2:1-2).

Говоря «время уже коротко», Павел мог иметь в виду время собственной жизни. Знаем, что жизнь первых христиан, а прежде всего самих апостолов была переполнена опасностями, которые и сам Павел старательно перечисляет в 2Кор 11: 22-27. Христианин, решившийся создавать семью в таких условиях, рисковал очень быстро оставить жену вдовою, а детей – сиротами. Кто знает, может именно это означают загадочные «скорби по плоти», о которых говорит Павел (1Кор 7:28). Не могу согласиться с тем, что он имеет в виду некие искушения сексуального характера, которые якобы поджидали женатых людей (как ранее предлагал кто-то из моих комментаторов). Во времена, когда христиан «умерщвляли всякий день, считая их за овец, обреченных на заклание» (ср. Рим 8:36), были более возвышенные способы засвидетельствовать свою верность Христу, чем борьба с вожделением.

Как бы там ни было – обе причины отказа от супружества ни в коем случае не связаны с отвращением к сексу, как к чему-то противному вере, или препятствующему в достижении святости. Человек, желающий полностью посвятить себя служению Господу просто не может позволить себе «заботиться о мирском, как угодить жене» (1Кор 7:33). Павел – реалист, воспитанный на сексуальной этике Ветхого Завета, и прекрасно сознает, что далеко не каждый готов на такое отречение. Причина тому – вовсе не жажда романтических воздыханий и не желание оставить после себя потомство, а банальное сексуальное влечение. Именно сексуальное влечение, а не деторождение, Павел считает главным поводом для вступления в брак: «лучше вступить в брак, нежели разжигаться» (1Кор 7:9), а уже женатым советует: «не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим» (1Кор 7:5).

Павел отказывается от брака сознательно и добровольно, желая полностью посвятить себя апостольству, однако это совсем не значит, что сердце его никогда не переполняла тоска, вызванная желанием такого рода отношений. «Тоска» говорю – не «сатанинское искушение невоздержанием» (что бы это ни значило). Разве не тоскою и «белой завистью» к соратникам по служению исполнены его слова: «или не имеем власти иметь спутницею сестру жену, как и прочие Апостолы, и братья Господни, и Кифа?» (1Кор 9:5). И нет никаких свидетельств того, что он считал такую тоску греховной.

В письменах Павла остается еще много нераскрытых загадок. Одна из них – пресловутое «жало в плоть, ангел сатаны» данное по его собственным словам для того, чтобы «удручать меня, чтобы я не превозносился» (2Кор 12:7). Некоторые комментаторы полагают, что речь идет о чрезмерной сексуальной возбудимости Апостола, которая мешала ему достичь духовного равновесия. Если это действительно так, то слова «ангел сатаны» - это довольно серьезное обвинение в адрес вышеупомянутой возбудимости. Думаю, однако, что в жизни Апостола, полной опасностей и приключений, в его разуме, занятом действительно серьезными теологическими проблемами, вряд ли было время и место на глубокую рефлексию над натуральными процессами, происходящими в его организме. С таким же успехом, этим «жалом» могла быть и банальная изжога, припоминавшая Павлу, что он по природе своей не ангел и «возношение до третьего неба» не является нормальным для него занятием.

Надеюсь, мы еще не раз вернемся к духовному наследию Апостола, и касательно затронутой здесь темы - включительно. Ныне же, не найдя в его творениях никаких «корней отвращения к сексу», позвольте остановиться на достигнутом.

Вспомнить к примеру историю с Иудой (не Искариотом, а одним из двенадцати патриархов). Библейский автор не видит ничего предосудительного в том, что во время «деловой поездки» после долгой дороги, благочестивый патриарх захотел расслабиться в объятьях блудницы, сидевшей у городских ворот. Откуда ему было знать, что нею окажется его овдовевшая невестка Фамарь (Быт 38:6-30). Конечно, в этом грехопадении виден промысел Божий – один из близнецов, родившихся от блуда - Фарес – стал прапрадедом царя Давида. Собираясь наказать Фамарь, Иуда признает и свою вину: и эта вина заключается совсем не в том, что это он оказался виновником ее внебрачной беременности, а в том, что своевременно не отдал ей в мужья своего следующего сына. Странный вообще этот закон - «левират», видимо смысл его заключается не только в том, что б «восстановить семя брату своему», но и в том, чтоб не оставить безутешной вдову. За невыполнение этого закона Бог покарал Онана (Быт 38:8-10), кстати, то, что он делал – это т.н. coitus interruptus (прерванный акт), а совсем не тот процесс, который впоследствии был назван его именем.

Конечно, все эти истории не должны служить нам примером к подражанию. Хоть мы христиане – не маркиониты, и верим в единство Ветхого и Нового Заветов, признаем, однако, что многие параграфы Старого Закона не только потеряли свою актуальность, но и были отменены Христом. Нас не обязывает левират, мы не приемлем полигамию, которой не брезговали Давид и Соломон, прелюбодеяние и любодеяние Христос осуждает в равной степени (Мк 7:21; Мф 15:19), Он запрещает также разводы, которые Моисей разрешил «по жестокосердию» нашему (Мк 10:5; Мф 19:8). Однако, изучая эти примеры, мы погружаемся в атмосферу ветхозаветного общества, для которого секс никогда не был темой табу. О нем говорили без стеснения: что естественно, то не безобразно. Половое влечение само по себе не считали греховным, поэтому и в удовлетворении сексуальных потребностей не видели ничего достойного порицания. Закон о ритуальной чистоте, наравне с прикосновением к трупу, проказой и животными с нераздвоенными копытами, считал «нечистотой» также поллюцию (Левит 15:2) и месячные (15:19), но сексуальные отношения как таковые не подлегали этому закону; мы же, говоря о «чистоте сердец» и подразумевая под этим чистоту сексуальную (целомудрие, как в действиях, так и в мыслях), автоматически клеймим секс как нечто «грязное».

В Ветхом Завете мы не найдем никакого «отвращения к сексу». Осуждая конкретные грехи, связанные с сексом, Писание, не осуждает сам секс. И даже наоборот! Метафорически, именно с интимными отношениями мужчины и женщины сравнивается наше отношение с Богом. Книга «Песни песней Соломона» - это, по сути, сборник древних свадебных гимнов, но эта книга стала частью Божьего Откровения, именно потому, что аллегорически она воспевает любовь Бога к Своему народу. А пророк Исая прямо говорит: «Как юноша сочетается с девою, так сочетаются с тобою Созидающий тебя; и как жених радуется о невесте, так будет радоваться о тебе Бог твой» (62:5), подобно и Павел (его учению я собираюсь посвятить отдельную статью), призывая супругов к взаимной любви, уверяет, что в этой тайне заключена любовь Христа и Церкви (Эф 5:22-33). Поэтому и идолопоклонство – измена Истинному Богу приравнивалось к прелюбодеянию – такую аллегорию с горечью воспел пророк Осия.

Прекрасен и сам термин, которым Библия называет соитие - «познание». Да это и есть познание друг друга – познание не того, как мы выглядим без одежды, а познание всей глубины наших чувств, которые мы раскрываем друг другу.

Контексты, в которых эти слова использованы обоими Евангелистами заставляют нас задуматься над альтернативной версией их толкования. Матфей, в отличие от Луки, вставляет эти слова в пророческую речь Иисуса о грядущих гонениях. Речь, нужно признать, являющейся компиляцией слов Иисуса, которые в других Евангелиях встречаются совершенно в других контекстах, но ни это главное. Излагая свою версию внутрисемейного противостояния, Матфей оканчивает ее следующим выводом: «и враги человеку - домашние его» (Мф 10:36). Этих слов нет у Луки (а значит и в источнике «Q»), но есть они в другом источнике – в книге пророка Михея, хотя звучат они там совершенно по-другому. Михей с глубоким сожалением произносит: «ибо сын позорит отца, дочь восстает против матери, невестка - против свекрови своей; враги человеку - домашние его» (Мих 7:6). Эти слова являются описанием всеобщей развращенности мира, в котором живет пророк (об этом повествует весь фрагмент книги 7:1-7). Мира, в котором «нет милосердных и справедливых», в котором «все строят ковы, чтобы проливать кровь». Мира, в котором нельзя доверять никому, даже от «лежащей на лоне твоем», нужно «стеречь двери уст своих». Причиной разделения в этом мире является совсем не Истина, а бунт против заповедей Божьих, против устоявшихся традиций, семейных ценностей, такой причиной является людская гордыня, жажда наживы и прочее. Сам пророк, как единственный верный Завету, не желает иметь с этим миром ничего общего: каким бы не был этот мир, «я буду взирать на Господа, уповать на Бога спасения моего: Бог мой услышит меня».

Матфей, вкладывая в уста Иисуса эти слова – фактически цитату из пророческой книги, предлагает нам понимать эти Его слова именно в таком ключе. Христос, таким образом, не просто посылает апостолов в развращенный мир, в котором все убивают друг друга (так как и Бог ранее послал пророка Михея), но Сам является причиной этого противостояния – это Он приносит этот «меч». Если сам Христос имел в виду именно такую трактовку, то наверняка, как и пророк, говорил эти слова с глубоким сожалением, взирая на будущее христианской истории.

Мы, смотря на эту историю в прошлое, должны признать, что вся христианская история – история разделений и противостояний. Христиане не раз убивали друг друга, причем всегда делали это «во имя Христа». И речь идет не только о том, что каждый защищал Истину, понимая ее по-своему. Причины всяких религиозных войн и противостояний всегда были вполне земные – все те же интересы: государственные, национальные, личные. Не исповедание Истины становилось причиной бунта против семейных уз, а как раз наоборот – бунт являлся причиной выбора своей собственной «истины».

Обычай омовения ног существовал у многих народов, также на страницах Библии можно найти множество примеров такого действа (см.: Быт 18:4; 19:2; 24:32; 43:24; Суд 19:21; 1 Сам 25:41; 2 Сам 11:8). Этой работой не обязательно занимались рабы. Конечно, если в доме был раб – эта роль отводилась ему, но ее мог исполнить и кто-либо из домашних, чаще же всего путник сам омывал себе ноги. Смысл этого обычая заключался не в унижении кого-либо, а в исполнении элементарного требования гигиены тела и жилища. Но что было действительно обязательно, так это то, что ноги омывали при входе в дом – чтоб не вносить внутрь уличную грязь. Христос же омывает ученикам ноги уже в середине трапезы, когда, казалось бы, нет никакого смысла это делать. Вот и получается, что ключом к пониманию этого действа является не пример рабского служения, а нечто более таинственное – Христос, через омовение ног, хочет ввести Своих учеников в некую иную действительность.

В связи с этим приходят на память другие фрагменты из Ветхого Завета: встреча Моисея с Богом, явившимся ему в неопалимой купине: «и сказал Бог: не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая» (Исход 3:5), и практически те же слова услышал Иисус Навин, встретившись с «вождем воинства Господнего» против Иерихона (Ис.Нав 5:15). Нет здесь речи о «омовении» ног, но смысл тот же – очистится от грязной обуви, чтобы предстать пред Тайной с чистыми ногами. Если под этой «грязью» метафорически понимать грязь мира сего, это действо имеет мистическое значение – очищение от грехов или даже от всяческих «земных» привязанностей, как необходимое условие встречи со Всевышним.

После отказа Петра, Иисус говорит: «если не умою тебя, не имеешь части со Мною». Что же еще может означать эта «часть» с Иисусом, как не причастие к тайне Его Смерти и Воскресения, которое осуществляется в таинстве Евхаристии?

И Петр наконец-то понял, о чем идет речь, когда ответил: «Господи! не только ноги мои, но и руки и голову». Петр не просто желает искупаться, но, уразумев слова Иисуса, хочет, чтобы Он совершил над ним ритуал омовения, предписанный священникам. В книге Исход читаем: «Аарона же и сынов его приведи ко входу в скинию собрания и омой их водою» (29:4), и еще: «приведи Аарона и сынов его ко входу в скинию собрания и омой их водою, и облеки Аарона в священные одежды, и помажь его, и освяти его, чтобы он был священником Мне» (40:12-13). Хотя посвящение в священники происходило через помазание (для апостолов «помазание Духом Святым» произошло в день Пятидесятницы), омовение было неотъемлемой частью ритуала – главным «жизненно важным» условием вхождения в скинию собрания: «когда они должны входить в скинию собрания, пусть они омываются водою, чтобы им не умереть; или когда должны приступать к жертвеннику для служения, для жертвоприношения Господу, пусть они омывают руки свои и ноги свои водою, чтобы им не умереть; и будет им это уставом вечным, ему и потомкам его в роды их» (Исх 30: 20-21).

Таким образом, на Тайной Вечери Христос вводит апостолов в Скинию Нерукотворную – омывает их как Моисей Аарона и его сынов, для служения в Его Храме, которым есть Церковь Его.

Еще одно возможное объяснение омовения ног, обращает наше внимание на Священнический кодекс, изложенный в книге Левит (1:9,13; 8:21), который наказывает омывать ноги (и внутренности) жертве приносимой во всесожжение. Всесожжение – «благоухание, приятное Господу» - жертва совершенная, поэтому грязь на ногах (метафора всего земного) не должна стать частью этой жертвы. Сам Господь стал таким жертвоприношением, по словам Павла: «Христос возлюбил нас и предал Себя за нас в приношение и жертву Богу, в благоухание приятное» (Эф 5:2), и такими же жертвами должны стать апостолы и все ученики, и последователи Христовы, в своем служении. Как опять же говорит Павел: «умоляю вас, братия, милосердием Божиим, представьте тела ваши в жертву живую, святую, благоугодную Богу, для разумного служения вашего» (Рим 12:1).

Единственный фрагмент, в котором такая «любовь» вообще упоминается, приравниваясь к мужской форме гомосексуализма, это – уже выше цитированное Послание к Римлянам. Павел пишет: «женщины их заменили естественное употребление противоестественным; подобно и мужчины, оставив естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах делая срам и получая в самих себе должное возмездие за свое заблуждение» (Рим 1:26-27). Однако, в устах Павла это скорее не осуждение, а констатация факта. Таковые отношения, хотя и сами по себе являются греховными, являются последствием или скорее карой Божьей за, куда более тяжелый грех – идолопоклонство: «они заменили истину Божию ложью, и поклонялись, и служили твари вместо Творца» (25). Думаю, что современный «расцвет» гомосексуализма тоже является Божьей карой за неверие…

Как бы там ни было, а Закон Моисеев – основа Ветхозаветного Права, безусловно порицая мужскую форму гомосексуализма, совершенно ничего не говорит о женской. Читаем об этом в Книге Левит: «Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость» (Лев 18:22), далее следует наказание за совершенный грех: «если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них» (Лев 20:13). Почему нет заповеди для женщин: «не ложись с женщиною как с мужчиною»? Может быть, о женщинах просто забыли и к ним нужно применять эту заповедь аналогично? Но нет, следующий параграф закона, запрещающий зоофилию, женщин вниманием не обделяет: «и ни с каким скотом не ложись, чтоб излить [семя] и оскверниться от него; и женщина не должна становиться пред скотом для совокупления с ним: это гнусно» (Лев 18:23). Не забыты женщины и в санкциях за такое преступление: «кто смесится со скотиною, того предать смерти, и скотину убейте. Если женщина пойдет к какой-нибудь скотине, чтобы совокупиться с нею, то убей женщину и скотину: да будут они преданы смерти, кровь их на них» (Лев 20:15-16). Почему же нет упоминания о женщинах в связи с гомосексуализмом? Может быть, в древнем Израиле не были известны такие отношения? В это трудно поверить, учитывая, что в этой культуре существовали гаремы.

Ответ на этот вопрос как ни странно – прост. Если мы внимательно изучим все библейские тексты, касающиеся сексуальных отношений, то увидим, что все таковые отношения существенным образом связаны с фактом «излияния семени». Этот факт определяет такие отношения, поэтому, какими бы аморальными ни казались отношения лесбиянок – они вообще не могут быть квалифицированы как половой акт.

Суд Осириса, если верить египетской книге мертвых, предлагает несколько иную меру весов. На одной чаше – человеческое сердце, символизирующее совесть подсудимого, на другой – сама истина – вселенская гармония, являющаяся эталоном всех возможных добродетелей, представленная фигуркой богини Маат. Масса сердца праведника должна быть равной массе эталона. Грехи являются той тяжестью, которая тащит преступника вниз, ну а о том, чтоб быть легче эталона не может быть и речи, поскольку быть справедливее самой справедливости – невозможно. Воззрения древних египтян понятны: тяжелый камень, лежащий на душе – очень хорошая метафора греха, а преступления действительно отягчают совесть.

Метафора весов не чужда и библейской традиции. Так, например, благочестивый Иов, взывая к божественному правосудию, говорит: «пусть взвесят меня на весах правды, и Бог узнает мою непорочность» (Иов 31:6). Но, в отличие от Египта, грехи не придавали подсудимому тяжести, а как раз наоборот. Так Даниил, раскрывая царю Валтасару тайну его видения, говорит: «ты взвешен на весах и найден очень легким» (Дан 5:27). Понимаем, что совсем не грехов недоставало Валтасару для тяжести, а как раз праведности.

Грехи или беззакония в Библии чаще сравниваются с нечистотой, грязной одеждой, иногда, с некой «неровностью», которую нужно изгладить (см. Мих 7:19; Дан 9:24). Если же речь идет об их «весе» - видим, что эти грехи имеют скорее отрицательную массу – являются тем, что делает человека легким: «беззакония наши, как ветер, уносят нас» (Ис 64:6). Подобно и в Новом Завете, Петр и Иуда сравнивают грешников с «безводными облаками, носимыми ветром» (2Петр 2:17; Иуда 1:12).

Поэтому на образах христианских живописцев, представляющих Страшный Суд, праведник на чаше весов перевешивает грешника.

Именно праведность, добрые дела и придают душе нужную для спасения массу. Эту «массу» нельзя понимать в гностическом или платоническом ключе, как тяжелую материю, противопоставляемую невесомому духу. Скорее нужно выбрать ключ метафизический. Масса – это именно то самое нечто, что делает из ничего «что-то» (aliquid – как понятие трансцендентальное), это «что-то» – нечто осязаемое – то, что имеет свойство быть. Именно эта масса праведности и придает душе вес, а значит – ценность.

Впрочем, согласно книге Иезекииля (18:21-28), Божий Суд принимает во внимание не только количество или качество совершенных деяний, но и время их совершения – решает все последний поступок: одно благодеяние может перевесить множество преступлений, а одно беззаконие – развеять в прах массу благодеяний.

«Сия процессия радует Господа, Если осуществляется с истинной верой»

начало книги Царя Геракла, которая называется книгой радуги и описывает цвета Камня

Первым, хотя далеко не единственным, кому пришло в голову потрудиться над этой загадкой, был Николас Фламель. Многие наверняка не знают, что это реально историческая личность, а не плод фантазии мадам Роулинг, и кое-какую информацию о нем можно найти не в тайной библиотеке Хогвардса, а хотя бы на Википедии (тем же, кто решится погрузиться в учение Фламеля глубже, а заодно научится делать Философский Камень, лучше посетить, например эту вот страничку).

Еще одной исторической личностью, о бессмертии которого также складывали легенды, был «алхимик» Раймонд Луллий. Согласно легендам он также довольно успешно делал золото, образцы которого (чистейшей пробы) будто бы до сих пор хранятся в музеях Англии.

Однако мы прекрасно понимаем, что все эти легенды о бессмертии вышеупомянутых гениев – позднейшие выдумки их неудачливых последователей – псевдо-алхимиков – «продавцов бессмертия», вроде Казановы или графа Калиостро. Каждый серьезный алхимик прекрасно знает, что Философский Камень, хотя в действительности и является «эликсиром жизни» - совершенным лекарством, может продлить жизнь только до границ установленных Творцом.

И хотя бессмертие вкусивших «эликсир жизни» только легендарно, нельзя с уверенностью сказать, что это эпическое сражение в битве за жизнь было проиграно. Алхимики действительно добились бессмертия, но совсем не такого, каким его представляет толпа. Уж кто-кто, а они прекрасно понимали, что подлинной вечной жизни не может достичь тот, кто возлагает свои надежды исключительно на этот мир. Поэтому и настоящим «эликсиром жизни» может быть только истинная вера. Но вера, не замыкающаяся только лишь на ценностях религиозного характера, а указующая путь к открытию тайн бытия и познанию глубин мироздания.

«Пять деревьев» встречаются также в апокрифическом гностическом евангелии от Фомы: «Ибо есть у вас пять деревьев в раю, которые неподвижны и летом и зимой, и их листья не опадают. Тот, кто познает их, не вкусит смерти» (Фома 22). Как мы знаем, в ортодоксальной книге Бытия говорится, что в Эдеме были только два важных дерева (кроме, естественно, всех остальных райских деревьев) – «древо жизни» и «дерево познания добра и зла» (Быт 2:9) и только одно из них могло дать вечную жизнь. Нет сомнений, что в гностических системах эти «пять деревьев» играли какую-то важную роль, но остается загадкой – какую. Еще «пять деревьев» упоминаются в манихейской книге «Кефалайя» (Главы), но там эти деревья связаны с пятью стихиями, что, как мне кажется, может увести наши поиски совсем в другом – неверном направлении. Стихии – материальны, а познание дающее жизнь – нет. Нужно не «вкушать» плоды этих деревьев, а «познать» их самих, чтобы познавший «не вкусил смерти». О пяти деревьях связанных с пятью стихиями упоминается также в традиции Дао.

Упоминание о «листьях, которые не опадают», обращают наше внимание на слова псалма: «И будет он как дерево, посаженное при потоках вод, которое приносит плод свой во время свое, и лист которого не вянет; и во всем, что он ни делает, успеет» (Пс 1:3). Но этот текст сравнивает с зеленеющим деревом человека – праведника. В «Pistis Sophia» эти деревья появляются в контексте с «пятью Предстоятелями» (они же Предводители) и «пятью письменами». Речь, таким образом, может идти о пяти учителях гностицизма и написанных ими творениях, но такое объяснение кажется мне слишком натянутым.

Приходит на память также мистическое дерево из Откровения Иоанна: «Среди улицы его, и по ту и по другую сторону реки, древо жизни, двенадцать [раз] приносящее плоды, дающее на каждый месяц плод свой; и листья дерева - для исцеления народов» (Откр 22:2), а этот фрагмент в свою очередь ведет нас к пророчеству Иезекииля: «У потока по берегам его, с той и другой стороны, будут расти всякие дерева, доставляющие пищу: листья их не будут увядать, и плоды на них не будут истощаться; каждый месяц будут созревать новые, потому что вода для них течет из святилища; плоды их будут употребляемы в пищу, а листья на врачевание» (Иез 47:12). Здесь, по крайней мере, имеем несколько деревьев, хотя ни что нам не говорит о том, что их именно пять. Как бы там ни было, понимаем, что речь здесь идет о символах.

Может показаться странным, но традицию «пяти деревьев» находим в древне ирландской мифологии. Могла ли эта традиция каким-то образом основываться на гностических источниках? Не исключено. Тем более что библейские корни в этой традиции достаточно выразительные. Семена, из которых проросли деревья, приносит на Ирландскую землю «Властелин Мира» Трефуйлнгид Трееохайр (могучий, поддерживающий), который также держал в руках некие «каменные пластинки» (скрижали?), а сама золотая ветвь породившая пять деревьев была «из ливанского дерева». В легендах есть упоминание о потопе, а одно из пяти деревьев – «Эо Мугна» названо «дитем райского дерева». Однако эти деревья не могли давать бессмертие, поскольку и сами вечными не являлись. (Подробнее на тему ирландской мифологии и ее параллелей с гностицизмом см.: Григорий Бондаренко, «Мифология пространства древней Ирландии»).

Но если отбросить весь этот гностицизм с его загадочными писаниями и все эти эльфийские легенды, можно ли построить ортодоксальную концепцию пяти деревьев, основываясь исключительно на канонических книгах Библии? Попробуем.

Первое дерево – это, безусловно, эдемское «Древо Познания Добра и Зла». Но не стоит смотреть на него только негативно, как на древо грехопадения. Познание само в себе не греховно (грехом было ослушание, а не познание). Но это познание сопряжено с неким страданием – конечно, лучше пребывать в блаженном неведении, чем познать жестокую правду о самом себе – свою «наготу». Поэтому Экклезиаст говорит: «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь» (Экк 1:18). Но познание, каким бы скорбным оно не было – это начало пути к совершенству.

Второе Райское дерево – «Дерево Жизни», которое так и осталось нетронутым, до сих пор манит нас своим вожделенным плодом. Как говорил классик: «если в начале книги появляется пистолет – в конце он обязательно должен выстрелить»; этот «пистолет» еще не стрелял. «Дерево Жизни» – цель нашего пути и нам еще предстоит познать его и вкусить его заветный плод.

Третье дерево – «дерево гофер» (Быт 6:14) из которого был построен Ноев ковчег. Ковчег, это еще и символ Церкви Христовой – корабля, несущегося по бурным водам мира, утопающего в своих грехах. «Дерево гофер», таким образом, это наша «tabula in naufragio» - дар Бога, спасающий от водоворотов мира сего. Познавший его – не страшится никаких искушений – «похоти плоти, похоти очей и гордости житейской» (1 Ин 2:16).

Четвертое дерево, которое належало бы внести в список – загадочное «дерево Мерры» - сделавшее сладкой горькую воду источника (Исх 15:23-25). Горечь Мерры – символична. Это горечь наших отношений с Богом, которые приносят нам только страдания, разочарования и как следствие – нарекание и бунт против Бога, как это не раз случалось с израильтянами во время Исхода. Древо Мерры – это исцеление от этой горечи – то, что дает нам радость веры, наслаждение жизнью с Богом, не смотря ни на какие страдания.

Пятое дерево – «дерево ситтим» из которого был сделан Ковчег Завета, а также деревянные элементы Скинии Собрания (Исх 25:10 и далее). Как Ковчег, так и Скиния (а в последствии и Храм) символизируют сферу sacrum – сферу, не поддающуюся какому бы то ни было рациональному объяснению. Познать это древо, значит – забыть всякий рационализм и полностью погрузится в необъяснимое. Только там можно лицезреть «Славу Божью», наполняющую Святилище.

Все эти деревья мистическим образом соединяются в едином древе – Древе Креста Господнего. Крест есть и познанием, и спасением, и радостью, и святостью, а главное – он и есть тем Древом Жизни, дающим бессмертие вкусившим его Плод.

Вопрос этот заставляет нас задуматься над соотношением Божьего Всемогущества (Бог может абсолютно все), Божьей воли (а хочет ли Он этого?) и Божьего разума (а есть ли в этом смысл?). Ответ на этот вопрос прост – нет, не может. Почему? Совсем не потому, что Бог не всемогущ, а потому, что Бог не делает глупостей. Божье всемогущество ограничено Божьим разумом.

В дискуссии на предыдущую статью, честно говоря, я не понял, что мой оппонент имел в виду под «образом Бога свободного в человеке». Бог совсем не свободен. Об этом свидетельствует не только приведенное выше умозаключение, но и само Писание. Вот, например Апостол говорит: «если (мы) отречемся, и Он отречется от нас; если мы неверны, Он пребывает верен, ибо Себя отречься не может» (2 Тим 2:12-13).

Может быть, и вся эта так называемая «свобода» человека – просто неумение пользоваться своим разумом?